Андрей Шевелев: «Я буду носить Звезду, потому что мне нечего стесняться»

<z>После окончания с отличием Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища воевал в Южной и Северной Осетии (удостоен медали «За отличие в воинской службе»), Чечне. Стал первым Героем России в первую чеченскую кампанию. Получил тяжелое ранение. Последняя должность – заместитель командира разведбата 76-й дивизии ВДВ. Совершил 123 парашютных прыжка. Гвардии майор. Президент регионального общественного благотворительного фонда Героев Советского Союза и Героев Российской Федерации. В настоящее время – депутат Государственной думы.</z>
– Если беспредельщик запирается в квартире – мы применяем силу. Если это происходит в Чечне – мы встаем на защиту наших граждан, несмотря на их национальность. Должна быть армия, готовая выполнить приказ нормального государства с нормальным руководителем, который сказал бы, чтобы прекратили этот бардак. В отличие от всех наших конфликтов, что бы там ни говорили, это все-таки была война: с отлаженной командной системой и регулярными войсками. Сначала, когда нас подняли по тревоге, было ощущение: сейчас приедем, станем блоками, как в Осетии, найдем общий язык с местными жителями – нормально все будет.
Мы приземлились в Беслане, где уже побывали однажды в ноябре 1992 года, во время осетино-ингушского конфликта. Остудили сразу, моментом. Это было 13 декабря 1994 года. Еще война не была объявлена, и нам запрещено было стрелять. Хотя в нас стреляли. Первый раз я попал под Самашками в окружение. Докладываю, что меня окружают, ближе подходят, я их вижу, достать могу. В ответ: «Ждите. Поехали на переговоры». Мы знаем, в дивизию уже приходят сводки о том, что кого-то убили. Вот тогда-то я впервые нарушил приказ. Открыл огонь, потому что надо было защищать людей. Если бы боевики ушли в ущелье, мы бы их не нашли. Они побежали, я начал их оттеснять. И тут по станции приходит приказ: «Разрешено открывать огонь». С меня просто холодный пот сошел. Я – не преступник. Ну а когда знаешь, что можешь своим оружием защититься, все гораздо проще.
– Когда мы говорим о межнациональных конфликтах на территории бывшего Советского Союза, то часто представляем их как противостояние двух вооруженных сторон. Но есть еще и мирное население обеих национальностей...
– Было чеченское население и было русское. Процентное соотношение я точно не помню. Но там точно находились русские заложники, которых не выпускали. Чистые заложники, что в подвалах сидели. Выходили и искали себе покушать. Значит, я должен был быть там. У нас нет такого отношения к своим, как у америкосов, когда они засылают самолеты и бомбят города, чтобы спасти одного солдата. Но я знаю мою дивизию, мой полк, тех, с кем вместе служил. Я в этой дивизии в атаку шел и ранен был. Я ее видел. И не знаю таких случаев, как показано в «Чистилище», когда своих хоронят танками. Такого не видели и не слышали мои сослуживцы.
К войне очень быстро привыкаешь, к смертям тоже. Хотя сначала испытываешь страх, который потом просто ломаешь. Умереть самому не так страшно. Всегда найдешь отговорки, ради чего ты погибнешь. Мы – другая категория. Я не хотел, чтобы погибли мои солдаты. И я боялся идти не потому, что боялся умереть. А потому, что знал, например, когда мы попадем в засаду на открытом месте – это смерть. И я шел напрямую к генералу, будучи лейтенантом. И мы вместе принимали решение. Мы – люди, отвечающие за судьбы. Очень просто быть репортером, который сходил на войну и может умереть героем. Ушел неведомо куда и погиб. Но труднее жить, когда умирают люди, даже один твой человек, которого ты не заставил уйти и сесть в укрытие. А он остался на броне, и осколками его убило. Это очень трудно.
– Чеченцы утверждают, что военнослужащие Федеральных войск уничтожали коренное мирное население, издевались над ним...
– Война там такая своеобразная была, без линии фронта. Но я не видел ни разу, чтобы наш солдат стрелял в мирного жителя. Я сам не стрелял. Не могу выстрелить в женщину. В ребенка. Даже в молодого парня, если он просто идет. Ну не из того мы теста слеплены, русский народ. И беда наша в том. Потому что из-за этого многие погибали. Почему? Мальчишки подбрасывали гранаты в машины. Он подбегает, о чем-то прокричал, и назад. Там взрыв...
– Но вряд ли нашим военнослужащим противостояли только фанатики-одиночки. Кто, на взгляд Андрея Шевелева, составлял наиболее беспощадные чеченские части, которые воевали с завидным остервенением?
– Уголовщина. Все исколотые. О чем с ними говорить? О чем говорить с женщиной-снайпером, у которой семнадцать засечек на прикладе? Почему Осетия, почему Ингушетия не дошла до такой войны? Мы же туда вводились, блоки ставили. Все. Гарант мира. И никто не начинал войну, никто не вкапывал танки.
– Есть мнение, что людей, которые побывали на войне, нельзя подпускать к охранному бизнесу. Они проявляют повышенную эмоциональность, способны в рядовой ситуации повести себя резко, проявить свой приобретенный опыт...
– Я готовился к этому вопросу и специально узнавал. Просто в лоб его никогда никто не задает. Если поднять статистику, то кто у нас в основном сидит по особо тяжким и серийным убийствам? Очень редкий случай, когда участник боевых действий. Нас боятся брать охранные структуры, потому что мы принципиальные люди. Кого охранять, как охранять? Когда, с кем работать?
– Когда Андрей Шевелев решил стать военным человеком?
– Я четко помню эту дату — 1977 год, выход фильма «В зоне особого внимания». Два года назад я познакомился с Борисом Галкиным, мы подготавливали показательные выступления на день ВДВ. Я сказал: «А Вы знаете, что можете называться отцом родным вот этому офицеру?» Меня романтика после этого фильма привела в войска... А еще помню свой первый прыжок с парашютом. Это было в 1987 году. 17 августа. Безоблачная погода. Классное поле приземления. И ничего не боюсь. Я был самый легкий. Всего 69 килограммов. Здорово, когда первый раз ощущаешь свободное падение. Приземляешься и думаешь: господи, я же мог разбиться! Эх, мужики! В связи с этим и прививался нам десантный шовинизм: «Если не мы, то кто же?»
– Правда ли, что после новогодней ночи 1995 года из Чечни ежедневно самолетами военно-транспортной авиации доставляли в Россию по несколько десятков тел погибших военнослужащих...
– Я всегда отвечаю – такого не видел. Когда меня вывозили из Ростова, на борту были и «двухсотые» и «трехсотые». «Двухсотых» – семь. Насколько я знаю, ежедневно из Чечни летел один борт, который развозил «цинки» по всей стране – Уфа, Екатеринбург, еще куда-то, и в Питере – конечная. Но о доставке в Россию тел наших погибших в таком количестве не слышал. И пусть подобное утверждение останется на совести того, кто это говорит.
– Насколько известно, сегодня Андрей Шевелев занимает должность офицера-воспитателя суворовского училища. Чему он может научить тех самых желторотых юнцов?
– Я их могу спасти. Говорю прямо. От нашего мира окружающего. От наркотиков. Спасти их сознание от денег, на которые можно купить все. Они в четырнадцать лет могут рассуждать, что у нас нет гимна, нет флага. Кто мы? Никто. Поколение прагматиков. Я таким не был. И в то же время, они беззащитны.
Даже с солдатом проще. Не оттого, что он сознательней. Ты ему не даешь возможности думать. Там армия. Ты приказываешь. И он может думать лишь о том, как лучше выполнить твой приказ. А у пацанов такой период... Ты или привьешь любовь к армии и Родине на всю жизнь, или отобьешь ее напрочь. Я не думал, что это так сложно. Зато благодарнее. Я уже выпустил одних. До сих пор приезжают.
– А не страшно, что им судьба отмерит очередную войну?
– Так же, как и за своих детей. Если каждый из нас сыновей будет прятать, кто наших матерей, кто наших женщин будет защищать?
– В свое время те, кто служили в Афганистане, стали для общества преемниками ветеранов Великой Отечественной. «Афганцы» вернулись, были отмечены наградами, получили льготы и определенное уважение в народе. Кем станут для страны ветераны чеченской войны?
– Нам трудно. Солдаты, которые вернулись с этой войны, покалеченные, не покалеченные, загнаны в угол. Можно сейчас сказать, что эти люди – никто. Никто для государства, и звать их никак. Я живой здоровый дядька, у меня Звезда, она меня оградит от этого. Но знаю, что ребята лежат в койках, не могут на работу устроиться. Я вспоминаю одного из наших командиров, он прошел Афган и пришел ко мне после очередной операции в Чечне. У меня была водка: «Давайте, товарищ полковник, я Вам налью». Он выпил стакан, а я ему вопрос, который давно хотел задать: «Скажите, а в Афганистане так же было?» Он говорит: «Ни в коем случае... Афган и Чечня не идут ни в какое сравнение». Сейчас кто угодно может рассуждать, делать выводы: против своих ли мы там воевали, против чужих. А там я как командир прятал от солдат газеты, где написано, что мы – оккупанты. Я очень хорошо помню этот снимок, когда бабушка кричит на русского солдата. Да, мои солдаты все равно пошли бы за мной, но зачем ломать их? А с психикой там все нормально. И кончайте деньги тратить на строительство реабилитационных центров и плевать на человека. Кричать, что это ошибки.
Когда я начинаю говорить об армии, я вспоминаю светлое, чистое, вспоминаю солдат и офицеров. Серьезно. До строительства дач, до воровства нам далеко. Нам бы разведвыход получше реализовать. А «паркетные части» – это не моя армия. И пока будут муссировать, боеготовная армия или нет, она все равно есть. Только потому, что там еще служит поколение офицеров, которые застали армию начала девяностых годов. Но на смену им приходят ребята с другими потребностями, с другим мировоззрением. Что будет дальше, я не знаю. Конечно, можно расформировывать дивизии и полки. Но когда паленым-то запахнет, все свои «Мерседесы» поставят и дачи закроют. И будем думать, кто может нормально стрельнуть, кто может нормально командовать людьми. Пока это никому не надо.
Хочется, чтобы когда-нибудь пришел тот человек, который не будет открещиваться от этого всего. И мы признаем, что люди честно справились с поставленной задачей. Не с достижением конечного результата. А просто люди, которые были в погонах, выполнили свой долг. И не будут говорить о пехоте и сгоревших танках. Я был в войсках, которые выполнили свою задачу. Поэтому они сейчас в первую очередь расформировываются. Почему у нас сегодня господствует чеченская пропаганда? На московских вокзалах продаются чеченские видеокассеты с документальными фильмами. А чего мы боимся?
– Армия – она разная для офицера и солдата...
– Вот здесь есть разница между миром и войной. В мирное время – да. В военное время – все выживают одинаково. И все одинаковы. В первое время я хотел вернуться в Чечню только потому, чтобы эту обстановку почувствовать. Ну, так тепло было.
Мы все всегда воевали. Мы пришли к другой войне много позже. Когда у нас появились тыловые районы, бани, построенные из ящиков из-под застреловки, отдых. А сначала – едешь, три часа в сутки поспал, руку к печке поднес, обжегся, сообразил, что к чему, и дальше...
– Как относится гвардии майор Шевелев к тому, что Родина наградила его Золотой Звездой Героя за участие в войне на территории России?
– Было время, когда покойный генерал Рохлин, будет ему земля пухом, отказался от Звезды, заявив, что не может получать эту награду за убийство своего народа. А я горжусь своей Звездой, всеми ее пятью оконечностями. Я считаю, мне ее дали за труд всех моих солдат и офицеров, которые могут оказаться забытыми нашим государством. Мы спасли жизнь пяти тысяч людей – нашли дорогу, о которой не знал никто, вышли в чеченский тыл и провели такую операцию, которая сейчас еще изучается в Академии. Мы, не потеряв ни одного человека, прорвали самую эшелонированную оборону, которую они готовили четыре года.
Потом чеченцы искали, кто это сделал, деньги давали за голову. Мне сказали, что тридцать тысяч долларов все это стоило. И своих обвиняли, потому что считали, что дорогу эту знали только старейшины. Звезда для меня — это та память, то уважение, которое я к своим солдатам испытывал, испытываю и буду испытывать. Мне доверена честь ее носить. Я буду носить Звезду, потому что мне нечего стесняться.
<z>Кирилл Метелев</z>
  • 2 542
Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен