<z>11 мая 1986
г. Алапаевск</z>
«...ну, что ж, возвращайся... и, смотри там, осторожнее...» – проявив неожиданную для его обычного состояния заботливость, начальник штаба проводил меня до дверей кабинета и пожал на прощание руку.
Выйдя за КПП, я остановился, чиркнул пару раз спичками, прикуривая сигарету, скомкал и выбросил пустую пачку, в последний раз окинул взглядом свой бывший батальон, вспомнил что-то недоброе из прожитых здесь лет, зло сплюнул, выругался и, не оборачиваясь, побрел прочь не разбирая дороги...
<z>20 мая 1986
г. Ташкент</z>
Уже более получаса я слонялся по асфальтированному пятачку вблизи гостиницы аэрофлота, ожидая подруг-кореянок – Лили и Гали – когда за моею спиною послышался приглушенный смех, шепот и осторожные приближающиеся шаги. Я обернулся и увидел тихо подкрадывающихся ко мне, радостно улыбающихся, девчонок...
Я спешил, и у меня оставалось мало времени для сентиментальных переживаний: судорожные поцелуй, мимолетная ласка, слова прощания, слезы в Лилиных глазах – все это как в мелькающих кадрах немого кино в летящем по городу такси. «Счастливо тебе вернуться... милый...»
Поудобнее устроившись на переднем сидении машины, махнув на прощание рукою девчонкам, я закурил сигарету, и, кинув на счетчик червонец, сказал, обращаясь к водителю: «Ну что, шеф, на пересылку...»
Счастье, оно так недолговечно, так мимолетно, словно падающая с неба звезда: сверкнет по небосводу, опалит душу своим ярким блеском, и померкнет вновь в беспредельном мраке ночи...
<z>21 мая 1986
г. Ташкент</z>
Проведя полночи за дружеским столом, то и дело поднимая бокалы в честь нашего отъезда и за благополучное возвращение на родину, вздремнув от силы минут 40-45, с тяжелою головой, проклятиями и неуемной зевотою, с трудом оторвавшись в четвертом часу ночи от теплых постелей, в полудреме, мы, с моим товарищем и попутчиком от самого Урала – Аликом Омаровым, спотыкаясь в темноте, побрели за своими чемоданами в камеру хранения.
Возле КПП пересыльного пункта в ожидании транспорта скопилось уже немало разношерстного народу: военные всех мастей и созвездий, гражданские мужики, едущие по найму за длинным рублем, и женщины, отправляющиеся в поисках денег, тряпья, вольной любви или тайной надежды выйти замуж.
Машины подошли к пересылки около четырех часов ночи. Это были открытые бортовые ЗИЛы и ГАЗы, без тента, скамеек и прочих элементарных удобств. Народ стадом повалил к автомобилям, на ходу забрасывая шмотье, и штурмом отвоевывая жизненное пространство в кузовах. Бабы, не взирая на окружение, высоко забрасывали, оголяясь, ноги переваливая через борта.
Мы с Аликом не спешили – не в Сочи едем, отправят, и попали на аэродром ТУЗЕЛЬ последним рейсом. Загрузились в свой ЗИЛ-131, побросав немало чужих чемоданов и подтолкнув в толстую задницу не одну бабу, с ветерком пронеслись по ночным улицам гостеприимной столице Советского Узбекистана.
Протрезвев на ветру, мы лихо повыпрыгивали с машины, и, подхватив чемоданы, пристроились к длинной очереди, тянущейся в сторону одного из полубарачных зданий, оказавшегося залом ожидания, где, обустроившись на чемоданах и деревянных пошарпаных скамейках, продремали еще добрых полтора-два часа.
Наконец, раскрылись двери таможенного зала, и нас начали по-одному вызывать, выкрикивая среди гомона и толчеи, по фамилии.
Сам таможенный досмотр прошел легко и быстро, и не занял у нас много времени. Вручив посадочные талоны, нас препроводили в комнату-накопитель.
Это было маленькое, давно не ремонтировавшееся и пришедшее в запустение, рабочее помещение аэродрома, с облезлыми и обтертыми стенами, посеревшим потолком, и затасканным грязью полом. Оно кишело людьми, и было на всех то ли две, то ли три дощатые скамейки. В дальнем углу комнаты располагался туалет, зияющий черным проломом в стене на месте некогда обретавшейся там двери. Это был небольшой загаженный и оплеванный чуланчик с двумя парами очек. На счастье, это заведение предназначалось мужскому полу. Надо отдать должное женщинам, терпеливо, хотя и с вымученной страдальческою улыбкою, переносившим это казусное отсутствие собственной уборной.
Время вылета все откладывалось и переносилось ввиду ветреной погоды в районе Кабула. Горемычные пассажиры, измученные долгим ожиданием, располагались вповалку на собственных чемоданах и сумках, а кто попроще – так и прямо на полу.
К десяти часам утра наше положение в этом, закупоренном глухими железными дверьми, железобетонном склепе стало попросту невыносимым. Ужасно хотелось есть и пить, хотелось вдохнуть свежего воздуха, бежать прочь из этого насквозь, до сизого тумана, прокуренного и затхлого мира.
Уже успевшая поддать водочки, толпа мужиков начала возмущаться, проявлять недовольство, и наконец, превзойдя предел терпения, загромыхала металлом, высаживая двери.
С той стороны послышались голоса, и шум отпираемого засова, толпа повалила на волю. Перекусив в местном буфете общенародными консервами «Кильки» и хлебом урожая шестилетней давности, еще часа два побродили по территории, пока не поступила команда разобрать вещи и отправиться снова на пересыльный пункт: рейс отменили...
На следующий день история повторилась, разве что в более кратком варианте. Наконец, желанные двери раскрылись, и мы, волоча чемоданы, рванули к летному полю к распахнутому брюху военно-транспортного самолета. Предъявив посадочные талоны, поднялись в салон, где все места уже были заняты, а центральный проход загроможден чемоданами и сумками. Вот так, стоя посередине самолета, упершись для равновесия руками в чьи-то вещи, мы улетали в далекий Кабул...
<z>21 мая – 27 мая 1986
г. Кабул</z>
Самолет, отстреливая осветительные ракеты – предохраняясь от возможного попадания реактивных снарядов мятежников, идущих по тепловому излучению, – мягко приземлился на бетонку ВПП. Минут через 20–25 его грузное брюхо распахнулось и в лицо ударила тягучая волна раскаленного пыльного воздуха, и на горизонте забрезжили серые горы в ореоле ослепительного солнца и лазурного, без единого облачка, неба. Кабул был где-то вдали, а вокруг нас громоздились барачного типа щитоблочные модуля и заборы колючей проволоки,
Воспоминания о Кабульской пересылке – это мучения пресытившегося ленью и вынужденным ничегонеделанием человека, это невыносимая с непривычки жара под палящим солнцем, это ветер афганец, набивающий пылью глаза, уши, рот, это вечно горячая вода в автоклавах, это перловка в столовой три раза на день... и нудное, томительное ожидание распределения...
<z>27 мая 1986
Баграм-Чарикар</z>
Выйдя из самолета на бетонку Баграмского аэродрома, я минут двадцать простоял в ожидании каких-нибудь сопровождающих и убедившись, что попросту брошен на произвол судьбы, подхватив чемодан, побрел узнавать в какой стороне Чарикар и мой полк.
Солдат, дежуривший у шлагбаума на дороге, махнул рукою в нужную сторону и посоветовал добраться в часть с ближайшей попутной советской колоной. Сунув в зубы последнюю сигарету, с чемоданом в руках, не наблюдая никаких попутных колон, я зашагал по дороге, и наверное зашел бы уж так очень далеко – потому что вскоре я был уже возле дуканов на базаре – если бы меня вовремя не затормозил комендантский БТР, какой-то старший лейтенант не объяснил популярно, что в этих краях одному и без оружия много ходить не рекомендуется.
Попутным БТРом я добрался до Баграмского поворота, откуда до моей части было уже рукой подать и даже было видно, где она располагается. Но это дома, в Союзе – рукой подать, а здесь сиди и не рыпайся, и жди попутной машины.
В штабе полка меня временно определили в батальон спец.минирования на место погибшего дня два-три назад на последней операции командира взвода... Старшина роты принес в модуль новое белье и одеяло, и указал на пустующую койку: «Спи пока здесь. Это его кровать. Ты все равно его не знал…»
К вечеру батальон вернулся с боевых. Оказалось, что здесь же служит мой товарищ и земляк Мишка Белов. В тот же день, сначала в нашей, а потом Мишкиной комнате, мы пили за чей-то день рождения, за мой приезд, за окончание боевой операции и молча, поднявшись из-за стола, третий тост за погибшего лейтенанта.
Вообще в полку оказалось немало ребят из нашего училища и нашего выпуска, среди них: Степан Гуцуляк, бросившийся ко мне в объятия прямо в столовой; Юра Крупп, Ганущак и др.
Отправившись через несколько дней в штаб полка для уточнения своего назначения на должность, я попал прямо на командира, который, проходя мимо, смерил меня снизу вверх взглядом, и так же на ходу кинул дежурному по части капитану: «Чтобы я этого старшего лейтенанта здесь больше не видел».
Я не обиделся, и спокойно провалялся в модуле на койке еще пару деньков, пока меня наконец не вызвали в штаб к зам. ком. полка. Он задал несколько общих вопросов, поинтересовался моим настроением и определил на должность командира взвода в инженерно-саперный батальон: «Побудите месяц-полтора в полку, никуда не выезжая, пообвыкните, поучитесь, пройдете учебные сборы, ну а потом уже и на операции?..»
Все это выглядело внушительно и надежно, тем не менее не прошло и недели, как наш батальон выехал на операцию. «Так быстрее освоишься,» – только и сказал комбат...
<z>9 июня – 14 июля 1986
Файзабад</z>
С вечера меня со взводом определили на «461» БТР, проинструктировали на все вероятные случаи, и указали место в общей колоне полка: за бортовым ЗИЛом, груженым ВВ и СВ, и перед ИМРом из состава дорожно-мостовой группы ООД, которую выставлял дорожный батальон.
Построив перед обелиском славы подразделения, убывающие на боевые действия, командир полка довел оперативную обстановку, ознакомил с предстоящей задачей и отдал боевой приказ: «Вы поведете колоны советских и афганских машин с продовольствием на Файзабад, который длительное время был отрезан душманами. Возможно, вас будут встречать цветами... Счастливо вам всем вернуться... По машинам!..»
Под бравурные звуки полкового оркестра колона стала выползать за КПП и вскорости уже растянулась на многие километры так, что голова ее уже въезжала в Чарикар, а хвост еще волочился по территории ППД.
Столица провинции Парван город Чарикар представлял собою большой, широко разбросанный, окруженый каменистыми скалами и обширной «зеленкою», кишлак, насчитывающий около 100 тысяч населения. Центральная улица была сплошь усеяна всевозможными дуканами и народом, всюду слышался непрерывный гомон и сигналы машин. В центре, на кольце, из репродукторов разносилась индийская музыка. Лавки ломились от всевозможного товара, собранного со всех краев света, и маленькие «бачата» сновали между машинами и БТРами с арбузами и дынями в руках в надежде обменять или продать свой товар.
Дорога к перевалу Саланг пролегала в основном среди живописных скал, нависающих гигантскими шапками над шоссе, по зеленой зоне, благоухающей созревшими плодами, через кишлаки, вдоль быстрых и неимоверно грязных и мутных горных речушек. Под тяжелым бронежилетом и каскою, надвинутою до бровей, под палящим солнцем, нот градом скатывался по х/б, и резкий пыльный ветер раскрашивал лицо грязными полосами.
На дороге повсюду виднелись следы былых боев: выбоины в шоссейном полотне, маслянистые и горелые пятна соляры, подорванные и сожженные машины на обочине... и обелиски вдоль проезжей части, простые и строгие, на месте гибели советских солдат и офицеров, в виде вздымающихся к небу обрубков, топливопроводных труб, крупных осколков авиабомб, комендантских шлемов и жезлов на каменных плитах, и просто каменных глыб с выбитыми на них фамилиями...
Перед Ханабадом произошел первый подрыв – наливник, шедший за 5-6 машин за нами наскочил на мину передним колесом. По счастью никто серьезно не пострадал, и взрывом не задело бочку с топливом.
С самого утра, вот уже часа 4-5, Ханабад обрабатывали из танков, САУшек и ствольной артиллерии, в несколько заходов громили авиацией. По репродуктору агитотряда не умолкая выступали переводчики с предложением всем мирным жителям покинуть город, а мятежникам – сложить оружие. Выходящие из города женщины, дети и старики прятались за крепостными стенами гарнизонов царандоя (афганской военизированной милиции).
Когда наши войска вошли в Ханабад, города больше не существовало: одни дымящиеся глиняные развалины.
«Духи» успели уйти и вынести со складов все имущество, и только в одном вещевом складе осталась, уныло скучая, пара топтаных ботинок.
Ошибки на войне оплачиваются кровью. При выброске одного из подразделений десантников на блоки, вертолетчики ошиблись в ориентирах и высадили их не на те вершины, а в результате – чуть ли не голову душманам. Многие гибли еще не коснувшись земли, другие сразу вступали в бой – силы были неравные, пулеметный и автоматный огонь косил всех без разбору – из 50 человек группы в живых не осталось никого.
В Кишим въезжали уже под вечер, уставшие, пропыленные и злые, с пересохшими от жажды губами. Город встречал нас радостными рукоплесканиями, толпами приветствующего народа, и цветами...
За Кишимом все больше встречались безжизненные глиняные степи, грунтовые дороги, засыпаные до полуметра пылью, брошенные жителями кишлаки, высохшие русла рек и ручьев и только дальше – бегущая навстречу грязно-мутная, каменистая, по горному быстрая и узкая речка КОКЧА.
Идущий за нами ИМР расчищал дорогу от крупных камней-валунов, ровнял съезды, засыпал воронки и рытвины. Не имея налаженной связи со штабом, идущим в голове колоны, ИМР все указания получал через наш БТР, и потому, вынужденные останавливаться во время его работ, мы все время отставали от основных войск. Уже колона остановилась, и мы начали догонять ее, когда позади нас, на самом въезде на горный серпантин, раздался мощный взрыв, поднявший клубы черного дыма и пыли. Подрыв! Я махнул бойцам, сидевшим на броне, чтобы бежали к ИМРу, а сам передал по рации: «Шестнадцатый, шестнадцатый, я – сигнал, я – сигнал, за мною подрыв 21-го, тяжелая коробочка...»
ИМР развернуло взрывом поперек дороги, на месте фугаса зияла почерневшая яма, гусеницы сорвало и отбросило в сторону, один каток валялся возле машины, другой забросило вверх по склону горы, днище разорвало, по земле текла ручьем соляра и масло, в отсеке механика-водителя вырвало броневую переборку за сидением, по башенке оператора прошлась основная ударная волна. Механика-водителя каким-то чудом не зацепило, а только выбросило при взрыве из люка, второго бойца, сидевшего на броне со стороны подрыва, контузило.
Километра через три выехали к танковому посту «Третий мост», где мне предстояло остаться со своею группою саперов для содержания моста и проверки 5 км участка дороги на наличие фугасов и мин.
Начальником поста оказался прапорщик Русяев – человек общительный, интересный и гостеприимный. Мы часто коротали с ним вечера за ужином, у радиоприемника, иди просто лежа в постелях на улице, о чем-то вспоминая, глядя на звезды или рассматривая горную вершину «Медвежья голова» на том берегу реки Кокча.
Пост располагался на слиянии мутной Кокчи и какой-то другой горной реки, только более прозрачной, через которую был перекинут старый полуразрушенный мост из металлических балок, вначале пост охранялся тремя танками, остальные ушли на операцию, а потом и еще один танк забрали. Поэтому Вовка Русаев с радостью принимал на постой все отбившиеся от своих колон САУ, БТРы и БМП, гостеприимно встречая их старших – офицеров и прапорщиков – а машины сразу же определял на боевые рубежи. Пост был обнесен глиняными стенами и колючей проволокой, за которой размещались противопехотные минные поля, невесть когда и кем установленные и неизвестно где кончающиеся.
Каждое утро, за час-два до прохождения колон, наша группа выезжала на проверку дороги, ощупывая миноискателями и щупами проезжую часть на три километра в одну сторону от поста и на два в другую. Остальное время глушили в Кокче рыбу маринку тротиловыми шашками и гранатами, купались в речке и загорали.
В конце июня в компании с заезжими офицерами-артиллеристами отпраздновали Вовкин день рождения. Как полагается поздравили именинника с торжеством, вышли выпили по чарке за его здоровье, потом Вовка сыграл на гитаре – он хорошо пел и знал множество красивых песен. На этой заставе Русаев прослужил уже 2,5 года, а заменщика так и не присылали, и потому особенно искренне выпили за его скорейшую замену в Союз.
Вечером 26-го на противоположном берегу светлой реки выше моста в горах заметили группу людей. Они спускались по склону к реке, и не отвечали установленным сигналом «свои» – красным дымом или красной сигнальной ракетой на наши запросы. Вовка объявил тревогу и обстрелял группу из АГС-17, потом пристрелял по тому месту... и когда уже собирались их окончательно накрыть, на вершине наконец загорелись красные дымы.
С утра 27 июня я находился на мосту, где силами проходящей колоны ремонтировали провалившиеся участки полотна. Часам к десяти на мост вышла группа десантников из пяти человек: майора, ст. лейтенанта и трех солдат. Ст.лейтенант, обращаясь ко мне сказал: «Будь другом, мы спускались за водою, сейчас снова пойдем на блоки, передай начальнику поста, чтобы больше нас не обстреливал...» Я ответил, что им лучше самим зайти к прапорщику – здесь многие склоны заминировали, пусть узнают, где лучше пройти наверх. Но десантники спешили и только еще раз попросили выполнить их просьбу.
Уже после обеда, когда вслед нашей колонне на Файзабад пошли афганцы из царандоя, на той стороне реки, под самою вершиной раздался взрыв и поплыло черное облако – явный признак взорвавшегося тротила. А через несколько минут еще взрыв и дикий человеческий крик. Фигурки людей в месте подрыва заметались, кто-то один пробирался по склону на более пологое место и кричал в сторону поста: «Вызовите вертушки, надо забрать раненых. У нас подрыв. Скорее саперов! Давайте саперов!» Вовка метнулся к рации вызывать вертолеты. Потом кричал в ответ: «Вертушки идут. Вертушки идут. У меня нет саперов. Нет саперов». С той стороны диким срывающимся голосом неслось: «Сволочь! Давай саперов! Быстрее саперов!»
У меня не было задачи ходить на минное поле, и мое решение пойти на помощь ставило бы под угрозу жизни моих солдат – кто, идя по минному полю, застрахован от смерти?! Но там, на вершине, истекали кровью люди, и всякое промедление могло стоить им жизни... По-видимому в мире есть две такие профессии, представители которых должны быть готовы в любую минуту прийти на помощь страдающему человеку, потому что никто другой не сможет их в этом заменить – это врач, и сапер.
Я добежал до поста и одернул Вовку за рукав:
– Вовка, я попробую их вывести вниз.
– Ты что, с ума сошел, там же мины!
– Вовка, это и есть моя работа, я же сапер.
В горы поднимались по камням, где их не было, проверяли землю щупами, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Первым шел зам. ком. взвода 3 исв с-т Союиханов, за ним с-т Мансуров, потом я, и за нами все остальные саперы. Мины показались на последних десяти метрах от каменного плато до валунов, на которых десантники вытащили своих раненых. Это были наши советские мины ПМН нажимного действия, местами еще укрытые землей и незаметные, местами торчащие из грунта, вымытые дождем.
Наиболее тяжелым оказался майор: у него были оборваны ноги – одна до колена, другая по ступню, разворочена промежность и оторван кончик члена, разбито лицо и выбит глаз. У ст. лейтенанта сильно посекло ноги и поясницу, но он был способен передвигаться. У солдата оторвало одну ступню.
Пробив дорожку к камням, сделали раненым уколы промидола – обезболивающего – и перевязали ИПП раны. Первым решили выносить майора. Его уложили на плащ-палатку, за нижний край взялся Союиханов, за верхний – один из десантников. Мы с Мансуровым уже спустились ниже, к каменному плато, когда за спиною раздался взрыв. Я обернулся, в лицо ударила гарь, мелкие камни с землею и липкая влага, в полуметре от меня упало отшмотье армейского ботинка, отброшенный от места подрыва на метра три, Союиханов корчился на земле, тихо стоная, закусив губы. Мы с Мансуровым бросились к нему на помощь. Мансуров прижал его к земле, не давая кататься: вокруг были мины; а я перехватив его ногу жгутом, сделал укол и перевязал рану. На месте стопы свисали клочья мяса, обломки кости и ошмотья кожи. Перевязав, перетащили Союиханова на плато, прижав к камням и не давая видеть раненую ногу.
Вызвав на помощь еще саперов, стали спускать раненых к подножию. Я уходил последним, вместе с одним из десантников – совсем еще мальчишкой, с испугано-широко раскрытыми глазами, боящегося ступать по земле. «Не бойся, Малыш, все будет хорошо. Смелее, след в след...» Почему-то я хотел, чтобы он вышел невредимым, сильнее, чем за других, я сам боялся за каждый его шаг...
Погрузив раненых в машину, я расслабился наконец, закурил сигарету и почувствовал вдруг как сильно устал, голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Казалось мы пробыли на склоне не более 15 минут, а в действительности прошло около полутора часа. Афганская колона не двигалась. Кто-то сказал, что разрушили малый мост. Это в 600 метрах от поста. Взяв с собою Мансурова, уставшей, качающейся походкою мы отправились проверять место образовавшейся пробки. На мосту уже работали солдаты из царандоя. Оказалось: мост разрушил танк из боевого охранения гусеницей при развороте. Руководили работой двое мужчин, одетых в форму с короткими рукавами, но по лицу явно русские. Один из них подозвал меня: «Вы отвечаете за этот участок дороги? Где ваши люди? Почему не восстанавливаете мост? Я буду жаловаться в штаб армии. Я уже догадался, что это советники. Потом, внимательно посмотрев на меня и сержанта, он добавил: «Почему вы пьяны и ваш сержант тоже. Я буду докладывать ...» Мне не хотелось говорить, во всем теле была какая-то вялость и лень, но я сказал, неторопливо, с трудом: «Мы сапёры. Просто устали страшно. Был подрыв – выводили десантников с минного поля. Мой один сержант тоже рванулся. Просто устали, а мост... Мост сейчас сделаем...» Советник замолчал, потом уже мягко, как бы извиняясь, ответил: «Ну, ладно, ладно. Не знал, как-нибудь сами управимся. Не знал. Что же, у каждого своя работа...»
Вечером, в разговоре с солдатом-десантником я узнал, как же случилось с ними несчастье: Простившись со мною на мосту, десантники набрали воды и стали подниматься в гору. Первым шел ст. лейтенант, за ним майор и следом цепочкою солдаты. Дойдя до каменного плато, заметили мины. Один из солдат – самый молодой – был сапер, и он предложил старшему, что пойдет первым. У него был сломан щуп, но он надеялся на штык-нож и шомпол. Ст. лейтенант принял волевое решение: двигаться прежним порядком, – и через несколько шагов под майором раздался взрыв. Ему бросились помогать, стали поднимать с земли – и рвануло второй раз. Тогда сапер на коленях прополз до камней и следом за ним вытащили раненых. Они оказались в западне.
Как оказалось, когда пришли вертушки, один из моих солдат, оставшихся в лагере, просил вертолетчиков посадить машину на ровную горную площадку вблизи подрыва, или зависнуть над местом подрыва и втянуть всех на борт. Они побоялись рисковать: мол безопаснее посылать саперов. Мы этого тогда не знали – просто шли на помощь, и никто из моих солдат не думал о том, что может сам остаться на той земле.
Вечером в разговоре капитан-артеллерист сказал: «В Союзе я всегда думал: чем занимаются эти саперы. Все что-то копают, строят. И только здесь, в Афгане, увидел их в работе. Скажу честно: такой профессией можно гордиться!..»
Такой профессией можно гордиться!
Через пару дней колона возвращалась с Файзабада. Уже под вечер, темнело. Впереди шел БТС с тралами из нашего полка и за ним БТРы с саперами. Взрыв прозвучал примерно через час, колона остановилась, но через некоторое время снова тронулась. На посту никто не придал этому особого значения, решили, что сработал фугас под тралом.
На утро, во время проверки дороги, метрах в 80-ти от подорвавшегося ИМРа, мы увидели разорванный и сгоравший БТС. Место подрыва находилось лишь на несколько метров дальше нашего ответственного участка. О последствиях мы узнали позднее: наехав на замыкатель селитрового фугаса, БТС был разорван так, что днище вскрыло как консервную банку, повырывало катки и гусеницы, разворотило верх. После взрыва он загорелся. Тех, кто был наверху, сбросило на землю, бойцу, сидевшему в люке, оборвало ноги и выкинуло взрывной волной, механик-водитель пытался выбраться из машины, на поверхности показались только его руки, но не смог и сгорел вместе с машиною.
Утром мимо поста прошли три новые танка – Вовка Русаев сказал, что это в их полк. Когда они уже ушли за поворот, послышался взрыв. Мы выехали вслед за ними, но тревога оказалась ложною. Расспросив механика последнего танка, что случилось, мы повернули обратно. Это был молодой прапорщик, только полгода прослуживший в армии. Уже на следующий день я узнал, что проезжая через мост вечером в районе соседнего поста, он не справился с управлением машины ж опрокинулся в реку, и погиб.
Однажды один полковник в годах сказал л-ту Саблину: «Ваши награды не в медалях и орденах, не в чеках, не в должностях и званиях. Высшая для вас награда, это когда, увольняясь солдат скажет вам: товарищ лейтенант, спасибо, благодаря вам я остался жив».
Где-то выше по течению Кокчи солдаты глушили тротилом рыбу, один сорвался вводу и утонул. Под вечер нам приказали выехать на слияние рек, ниже по течению, и там смотреть труп. С одним БТРом, установив наблюдение и круговую оборону, мы просидели до рассвета. Когда вернулись на пост, Вовка смотрел на нас как на умалишенных – слияние рек значилось у них на посту как одно из наиболее опасных мест.
Тоскуя вечерами, Вовка играл на гитаре и пел лирически-печальные песни, особенно о России: «Зачем ты память, больна снегами, больна снегами русских зим»... В конце концов он сначала простыл, а потом где-то подцепил малярию. Несмотря на палящее солнце его страшно знобило под одеялом и бушлатами. Было страшно смотреть на его синие трясущиеся губы и содрогающееся тело. На запрос из полка ответили: «Лечись самостоятельно, замены пока нет». Когда ему стало совсем плохо, мы вызвали вертушку и отправили Вовку в госпиталь.
Через пару дней наш полк возвращался к ППД. Ранее безжизненные кишлаки уже были наполнены жителями – народ возвращался к нормальной жизни.
<z>17 июля – 9 августа 86
г. Газни</z>
К вечеру добрались до Кабула и заночевали там в БТРах на Теплом Стане. На Газни выехали на следующий день вечером. Кабул производит впечатление нашего среднего провинциального городка, только непомерно раздутого в ширь. И в сравнении с другими городами Афганистана – больше кирпичных и многоэтажных домов, меньше дувалов. Какая-то видимость цивилизации, и даже троллейбусные линии по глиняным улицам.
Наша задача состояла в том, чтобы обеспечивать штаб армии и пропуск колон по маршруту Кабул-Гардез-Газни. И в первое же утро мы действительно отправились проверять площадку на наличие МВЗ под КП штаба армии. Но через пару дней все карты смешались, задача изменилась, и нас двумя группами выбросили в горы.
На вертушки садились прямо с дороги при не останавливающихся лопастях. Группами по три человека. Летели не так долго, но все дальше и выше от дорог и кишлаков. Горная цепь Паман.
<z>С телетайпной ленты TAСС</z>
Кабул. В уезде Пагман провинции Кабул вооруженными силами ДРА ликвидирована банда контрреволюционеров. У душманов изъято артиллерийское и ракетное вооружение, дистанционные взрывные устройства, боеприпасы...
«Фрунзовец» от 3 августа 1986
Садились на красные дымы в узком каменистом ущелье, со всех сторон зажатом высокими отвесными скалами. Еще недавно здесь шли бои с бандами душманов, которых преследовали наши десантники. Сейчас же нас ждали две разведроты ВДВ, занимающиеся поиском складов артвооружения.
У них были собственные саперы, но молодые и малообученные, и после подрыва, случившегося на первом же складе, им попросту не доверяли, потому и пришел в штаб армии запрос прислать группу армейских «кротов».
Первой группой командовал я, второй – ст. лейтенант Трачук, уже опытный офицер, прослуживший в Афгане больше года. Про один случай из его практики ходили чуть ли не легендарные рассказы: обезвреживая ребристую пластиковую итальянскую мину типа «ТС», он начал сворачивать верхнюю крышку и не заметил установленного на неизвлекаемость замыкателя. Замыкатель сработал, но по какой-то невероятной случайности взорвался лишь детонатор, а ВВ мины не сдетонировало – вместо того, чтобы взорваться у него в руках, мина лишь раскололась пополам.
Переспав ночь на камнях, подстелив палатку и бронежилет, укрывшись бушлатом, наутро наши группы разделились: я пошел с одной разведротой вверх по ущелью, а Шура Трачук с другой – в левое ее ответвление, идущее к перевалу.
Шли долго по камням, идти было тяжело, особенно мне – с непривычки. Скоро стали попадаться каменные укрытия, оборудованные духами у подножия скал. Разделились на несколько мелких групп. Километра через три одна группа натолкнулась на склады. Это были маленькие укрытия из камня, рассеяные на расстоянии порядка 500 метров. Было найдено множество «PC», цинков с патронами разного калибра, китайского производства, американские и английские гранаты осколочного действия и химические, мины китайского и английского происхождения, ВВ и детонирующий шнур из Югославии, приборы наблюдения из Румынии, японские препараты и устройства для переливания крови и физиологического раствора. Все это снесли в общую кучу и подготовили к подрыву. Общее количество найденного вооружения было внушительно и об этом сообщили наверх, откуда только ввиду невозможности посадки вертушек в этом районе поступила команда все уничтожить.
Врач-прапорщик, из десантников, полез еще дальше и вскоре скрылся за камнями. Примерно минут через 40 послышалась стрельба, и обругав в сердцах непутевого доктора, командир десантников с бойцами ломанулся вверх. Вскоре все затихло, и все вернулись обратно. Духи явно не стремились к конфликтам, а хотели убраться поскорее из этих мест.
Выставив блоки, заночевали там же, возле складов. Сухпай, выданный на сутки, практически закончился. Бойцы нашли трофейную муку и в цинках из-под патронов жарили «пончики», которые за неимением соли и сахара, замешивали на физиологическом растворе – ничего, вкус получился вполне приличный.
На следующий день поиски продолжились, но складов больше не обнаружили, лишь ст. с-т Иванков натолкнулся на духовскую стоянку, где еще стояло замешанное тесто и на дне стаканов не остывший чай – оказалось мы ночевали с духами по-соседству.
Перебирая найденные духовские документы, натолкнулся на справку, выданную советским госпиталем – оригинальный факт. Сержант Ахадов притащил плитку арахисового шоколада, с исходными данными монополии президента Форда – воистину: американский президент – русским саперам.
Вскоре подошла группа спецминеров, высланная за нами. Мы отходили, а они следом минировали ущелье «охотой». Когда мы уже спустились метров на 800 вниз, за скалы, раздался мощный взрыв – это уничтожили склады.
Дойдя до места первого привала остановились и вызвали штаб – узнать время и место отправки. Но и там еще никто ничего не знал. Вечером, но транзистору, услышали заявление Горбачева о выводе шести наших полков из ДРА – нам это не светило, для нас работы в Афгане еще на долгие годы через край.
Наутро поступила команда двигаться через перевал. Это еще 3-4 км по каменным тропам до высоты 4200 метров. Минут через 50 встретились с группой Трачука. Идти было тяжело, неимоверно трудно, но шаг за шагом поднимались все выше и выше, цепляясь за острые каменные глыбы. Перед последним подъемом попадали трофейные лошади и их пришлось пристрелить. На высоту поднялись только к вечеру. Уставшие и обессиленные. Далеко внизу виднелась зеленка и кишлак. На верху порывисто, сшибая с ног, гудел холодный ветер. Спали, укрывшись за камнями, но все равно уснуть не получилось из-за страшного холода. С рассветом было немного теплее, и мы начали спуск, что оказалось еще труднее, чем подъем но перевалу. Через час уже вовсю палило солнце и стало душно, прохладой веяло лишь от бегущего по ущелью ручья и снежных куполов, которые изредка попадались на пути. Уже почти внизу среди камней замелькали зеленые ПФМки – вероятно ущелье не так давно наши минировали авиацией. Самонадеянные десантники как всегда шли сами впереди, а нас оставили в хвосте. Спохватились, когда начались подрывы.
Подобное было на Файзабаде, когда авиация метров на 800 закидала ПФМками дорогу и все вокруг нее. Тогда мы прибыли в район в момент их самоликвидации. Шли по пыльной дороге, ощупывая и всматриваясь в каждый метр, расстреливая мины из автоматов, а вокруг – то далеко, то рядом звучали разрывы ликвидирующихся мин. Их было много, сотни, и ощущение было не из приятных.
Внизу в ущелье переночевали, а с утра снова на поиск складов. Десантники ушли со своими саперами, но вскоре раздался взрыв и крики: «Саперы, вперед». Проверяя дорогу, сапер-десантник неудачно ткнул щупом в мину, осколками ему посекло лицо, руки, выбило глаза.
Складов оказалось множество: и снова мины, гранаты, РСы, замыкатели, даже пусковая установка для PC – а это уже знаменательный случай. В дувале, оборудованном духами для отдыха, обнаружили листовку, прославляющего какого-то душмана и мешок фиников.
Это случилось днем 30 июля. Наши группы уже вернулись с работы, и отдыхали, разложившись на вещ. мешках, только Мансуров с парой солдат еще проверял где-то далеко на верху. Решили готовить пончики – сухпайка уже не было, и бойцы разошлись по складам в поисках посуды, жира, муки и пр. Взрыв был для всех неожиданностью – по этим местам уже не раз ходили. Минут через 15 на плащ-палатке вынесли молодого солдата Сергеенкова. При подрыве ему оторвало обе ноги, и сейчас, перетянутые жгутами, наскоро забинтованные, они лохмотьями марли и крови безжизненно свисали на краю палатки. Осколками высекло тело, руки и оборвало несколько пальцев на левой ладони. Было видно, что боль трудно переносима несмотря на вколотые 4 тюбика обезболивающего. Вертушка подошла минут через 15.
Действию вертолетчиков стоило поразиться и немало удивиться: вертолет шел по ущелью буквально протискиваясь между скал, разворачиваясь для посадки на месте. Для этого нужно было немалое мастерство и мужество.
В сентябре месяце, будучи в Кабуле в командировке, взводный из нашей роты Сергей Мудренко зашел к Сергеенкову в госпиталь:
– Ну, как твои дела?
– Товарищ лейтенант, заберите меня отсюда, заберите в батальон...
– Ты домой матери написал об этом?
– Как же я такое напишу, как?! Что же мне теперь делать, как мне дальше жить без ног?..
Во время поиска складов нам пришлось довольно высоко подниматься в горы, карабкаясь по полуотвесным скалам. Я поднимался с камня на камень и до вершины уже оставалось метров пять, когда под ногою ушел камень. Успев ухватиться руками за расщелину и кое-как утвердить ногу, я прижался к скале. Осмотрелся: путь наверх был невозможен, назад из-за сорвавшегося камня, дороги тоже не было, оставалось только обогнуть откос вправо и если повезет дотянуться до камней за поворотом скалы. Единственно куда можно было шагнуть – это наносной обрывок земли, собранный ливневыми потоками, шаткий и зыбкий. Оставалось одно – рискнуть. Я шагнул, и земля ушла вниз, но успел ухватиться за новые выступы и вырваться из каменного плена.
Командир разведроты попросил помочь: надо было подняться на одну из вершин и проверить на наличие мин тропу и каменные укрытия. Я со своей группой около часа карабкался к одной вершине, потом спустились в седловину, и оттуда стали подниматься к складам на еще большую вершину. На тропе обнаружили четыре ПМНки, а сами склады оказались пусты: кроме пустых банок из-под «SISI» и тушенки больше ничего.
Вид, о