Справка: Николай Ивановский родился в 1928 году. В 12 лет был эвакуирован из блокадного Ленинграда. В 14 лет впервые попал в детскую колонию за воровство. В 18, уже во взрослой зоне в Карелии, написал «Постой, паровоз...». Был уркой, карманником. «Отмотал» в общей сложности около десяти лет. Освободился по амнистии в 25 и... навсегда «завязал». На «Ленфильм» пришел через год после освобождения. Прошел путь от грузчика до начальника осветительного цеха. Проработав 35 лет, ушел на пенсию. Снялся в небольшой роли в картине Геннадия Беглова «Досье на самого себя». Писать стихи начал еще на зоне. Автор трех книг, одна издана, две готовятся к печати. Член Союза писателей. В 1996 году перенес тяжелый инсульт, в результате которого парализована часть тела и нарушена речь.
Сейчас «дядя Коля» немножечко оклемался, но все равно не ходит. И говорит так, что понимают его только самые близкие люди: родная сестра Тамара Дюрис, у которой он живет, и племянник Александр, актер театра «Диклон». Ему и слово:
– Дядька для студии фигура знаковая, таких мало. Абсолютно непредсказуемый человек: бесшабашный, рисковый, хулиганистый. Однажды взяли его «на слабо», он на спор возьми да и выпрыгни из окна ленфильмовского кафе во двор. Ногу сломал, подбегают к нему бледные спорщики. А он лежит и хохочет! «Муха не летает!» – свою поговорку в ответ. Чуть что не в порядке или не стоит пустых разговоров – ее вставляет, и все, разговор окончен. И все знали, что после этой фразы все будет в ажуре. Не терпел никогда подлянок, ни перед кем не «приседал». Дело свое он знал досконально и ни разу никого не подвел.
О песне знаю только со слов дядьки, что тут вкралось небольшое искажение: вместо «я к маменьке родной с последним приветом» должно быть «с последним поклоном». Кстати, это и более соответствует некой сентиментальности блатного мира тех лет.
А вот что рассказывал о себе, когда еще мог говорить нормально, сам Ивановский:
– ...Война началась, стал воровать, чтобы не умереть с голоду. В 12 лет связался с «блокадной шпаной», а когда меня отдельно от матери эвакуировали в Кировскую область, то в интернате с «отпетыми» озорничал. Сейчас таких «отморозками» называют, а раньше – «отпетыми», вроде и живые, но мертвецы, отпетые уже в церкви. Для них даже блатные понятия не указ, беспредельщики. Связался и... пошло-поехало. За детской колонией – зона. Пять раз бегал, за последний дали «восьмерку». По тюрьмам долго мотался: начальство как на мои паспорта-наколки взглянет – все, кати, парень, дальше. Никто у себя держать не хотел, так до Таймыра дошел. Заводилой всегда был, камеру «держал». Водил бригаду в шахту, все у меня в кулаке были. «Липу» с начальниками рисовал, за деньги, конечно. В карты играл, наигрывал много, спирт пил, свежие яйца ел. У вольняшек была единственная корова, так мне «из-под нее» каждый божий день по два литра молока перепадало. Я умел обыграть всех и, главное, не проиграться до последних штанов, вовремя останавливался...
Я еще в 20 лет понял, что завязывать надо. А в 53-м попал в лагере в резню между «суками» и «честными ворами». Мне или 25 лет светило, или нож в спину. Спасла амнистия после смерти Сталина. Радовались все: «Усатый загнулся!» Я хоть и молодой еще был, но уже тогда понимал, что к чему. На пересылках с политическими сидел. Одних только «убийц Горького» человек двести видел. На работу устраивался, прикинут был будьте-нате: американский реглан кожаный, очки в золоченой оправе – все в зоне в карты наигранное. В отделе кадров ко мне с уважением.
Как только протягиваю им справку с пятью судимостями, с пятью фамилиями, кем только не был, когда бегал: и Ивановым, и Болонкиным и Вертбутылкиным, – в «кадрах» шок: «Таких не берем». Я к директору: «Я вор, но хочу работать!» Хороший мужик попался, золотозубый, с понятием, засмеялся и принял меня. Год отпахал в гальваническом цехе с алкашами. Мужики все хилые, ничего делать не хотят, а я здоровый вернулся, сильный. Это с зоны-то! Подлянку они мне подстроили, сявки! Обиделся я и ушел... грузчиком на «Ленфильм», а потом устроился в цех к осветителям, там до пенсии 35 лет и протрудился. Был начальником участка, даже ассистентом оператора у Евгения Шапиро (тот, что «Золушку» снимал»). «Виринею», «Соломенную шляпку» снимали...
– Дядя Коля нынче разленился и «на ноги» вставать не хочет, лишь бы у телевизора сидеть, но дело не только в лени, стимула у него нет. Жить не для чего. Он, конечно, пенсионер, но ведь и хороший писатель, а вышла только одна книжка «Не скосить нас саблей острой».
Я несколько лет нахожусь в электронной связи с калининградским исследователем «русского шансона» (такое вот спорное название) Михаилом Дюковым, которого очень заинтересовал выход дядькиных стихов и песен, он напрямую связан с одним из исполнителей этого жанра в Париже Андреем Рублевичем (Пиня). Так вот он записывает во Франции диск на дядькины тексты, и он должен выйти в этом году.
Дядьке даже деньги не нужны, ему хочется увидеть, услышать, потрогать эту пластинку. Чтобы смысл жизни появился. Может, тогда встанет на ноги. Ты же сам понимаешь, что время упущено: интерес к лагерным стихам и прозе в основном прошел, бум был в начале 90-х. Современникам это уже до фени, а молодежь интересует только коммерческий успех. А Франция оказалась более любопытной.
Обидно, если неординарного автора откроют не в отечестве, а за бугром! Согласитесь! Поэтому прошу эту статью считать одновременно обращением ко всем заинтересованным лицам: если кто может и хочет принять участие в судьбе Николая Ивановского – милости просим, телефон в редакции. Хорошие, интересные русские авторы нужны в первую очередь в России. Да и материальная помощь Ивановскому не помешала бы. Вот так...