Место притяжения

Небольшой храм стоит в отдалении от города. Территория вокруг него ухожена и напоминает цветущий сад. Почему мы сегодня говорим именно об этом месте и его настоятеле? СВО и война в целом оставляют глубокий след в жизни каждого из нас, переплетая человеческие судьбы. Кажется, этот храм, словно создан для того, чтобы притягивать к себе людей служивых и в радости, и в горе.

Настоятель храма, отец Вадим, обладает удивительно глубоким взглядом. Смотришь на него и понимаешь: «Наш человек». И действительно, он – полковник в отставке. Первый вопрос напрашивается сам собой:

– Что привело вас к сану?

– Я, собственно, никогда не уходил от Бога, – отвечает отец Вадим. – Мои бабушки и дедушки были верующими людьми, и эта вера передалась мне по наследству, Божьей милостью. А когда я служил, когда терял людей на Кавказе – это лишь приблизило меня к Богу. Я укрепился в вере и понял: без неё ничего не получится. Вот и всё.

Никаких примечательных историй, которых многие ждут, здесь нет. Обычная жизнь человека. Пройдя через тяжелые испытания, я решил, что должен нести людям добро. Господь дал мне возможность служить в храме, хотя я об этом даже не помышлял. Максимум, на что рассчитывал, после выхода в отставку буду просто помогать в церкви. Беда в том, что война тебя никогда не отпускает. Чем старше становишься, тем чаще детали того, что хотелось бы забыть, всплывают в памяти. Ты переживаешь всё заново и это ужасно. В этом нет ничего хорошего.

В детстве я не понимал своих дедов. Оба прошли войну: один был командиром стрелковой роты – это самый «передок», самые тяжелые штурмы. Второй – механиком-водителем «тридцатьчетверки». Они вернулись израненными, но никогда не рассказывали о войне. Однажды, будучи мальчишкой, я спросил: «Дедушка, расскажи, как ты фашистов бил?» Он опустил голову и тихо ответил: «А что рассказывать? Как люди людей убивали…» Я был поражен: «Какие люди? Это же фашисты!» Но он повторил: «Как люди людей убивали, и всё». В тот момент я всё понял. С тех пор у меня совсем другое отношение к войне.

– Вы полковник в отставке, звание серьезное…

– Звание – это условность, оно ничего не стоит. Самое высокое звание – это Человек. Мы говорим о человечности. А воинские чины – это лишь иерархия, старшинство. Она ведь и на небесах есть: Бог выше всех, Царица Небесная, а потом все остальные. Так и в армии, и в любой государственной структуре: есть начальник, есть подчиненный, есть среднее звено. Но суть остается в человеке.

Есть ли Бог в окопах

– Говорят, в окопах атеистов нет. Это правда? На фронте приходят к Богу. Сейчас священники могут свободно работать в зоне СВО. В 2014 году всё было иначе: священникам запрещали туда ездить, а тех, кто решался, лишали сана. И всё же они ехали, даже с оружием в руках. Как вы к этому относитесь? Насколько это правильно? Насколько я знаю, официальное разрешение от Патриарха на служение в зоне боевых действий появилось относительно недавно.

– На всё должно быть благословение. Если оно получено, священники служат как военные капелланы (психологи) и с волонтерами, и на передовой с личным составом. Время сейчас противоречивое, на войне трудно отличить правду от лжи, но мы должны радоваться, что священники там есть, что они поддерживают воинов.

– На мой взгляд, это критически важно. Военных психологов практически нет, а война меняет сознание. Сейчас священник – это и есть духовный наставник, к которому идет люди разных конфессий…

Нужно всегда оставаться человеком, независимо от религии. Вся моя служба была построена на взаимопонимании. Когда люди слышат друг друга, тогда и есть польза, а вера или национальность отходят на второй план.

– Мне сын, после гибели, приснился. Я спросила: «Ты где?», а он ответил: «Я служу».

– Всё правильно. Видимо, в воинстве Божьем.

– В освобожденном поселке Новолуганское храм возглавляет отец Николай. Он признался: «Я видел столько крови, что целый год молился, чтобы избавиться от ненависти. Теперь я их не ненавижу – мне их жалко, они заблудшие овцы». Каждый проходит этот путь по-своему?

– Это так. Испытания заставляют человека определить, что для него главное. Если человек ставит во главу угла человечность и помощь ближнему, он будет следовать этому всю жизнь. А тот, кто ищет корысть, легко переступит через совесть. Я видел много таких примеров.

Неверующих на войне тоже очень много, и они порой даже враждуют с Церковью. Я не согласен с утверждением, что там все поголовно верующие. Там разные люди.

– Наверное, правильнее будет сказать: в окопах нет атеистов в том смысле, что каждый перед лицом смерти ищет опору?

– Атеизм, это ведь тоже своего рода вера, только вера в отсутствие Бога. Помню, в свое время мы изучали «научный атеизм». Я всегда задавал вопросы: «Зачем надо было придумывать науку? Зачем? Ну, если нет Бога, то зачем?» Поэтому научный атеизм – это вера, вера в то, что Бога нет. Как вы правильно говорите, людей, которые неверующие, да нет таких, всё равно кто-то во что-то да верит. Ещё раз повторяю, а чтобы вот так верить в Бога, это мало таких людей на самом деле.

О войне и возвращении к жизни

– Война – это глобальная беда. Мы, в Донбассе, долго жили в мирное время, а потом начались события 2014–2015 годов. Даже когда боевые действия были растянуты во времени, окопы оставались под обстрелами. Больше всего страдало гражданское население, а у военных всё было выстроено через службу: неделя боя, потом какой-то отдых. Но если не работать с душой и психикой бойца, восстановить его будет практически невозможно…

– Проблема в том, что гражданские психологи часто не справляются с военными. У них совершенно разное мышление. Бывает, человек только вышел из боя после ранения, он в шоке, перемешивает в рассказе свои переживания с тем, как на его глазах погибли товарищи. Психолог не может отделить реальность от посттравматического бреда и ставит ужасные диагнозы, вплоть до шизофрении. Это неправильно и страшно.

Мы справлялись иначе: «клин клином вышибают». Если человек выходил из боя, его нельзя было сразу резко «успокаивать» и возвращать в мирную жизнь. Он был на автомате, в состоянии боевого стресса. Если его резко выдернуть из этого состояния, он мог просто сойти с ума или погибнуть. Мы держали бойцов в состоянии контролируемого стресса, как будто вводили в «искусственную кому», чтобы психика адаптировалась постепенно. Это был горький, но необходимый опыт.

– А еще помогает юмор. У нас было так: прилетело рядом с домом – сначала страшно, а потом переводишь всё в шутку, рассказываешь, как анекдот. Добрый, хороший юмор – это спасение. Сын у меня был, настоящий «колокольчик», который всех заводил, дарил радость.

– Почему «был»? Никогда не говорите в прошедшем времени. Бог живой, и они там, на небесах, будут нас встречать. Наши дети не наша собственность.

Матери это трудно принять на первых порах, мы сами совершали ошибки, пытаясь «успокоить» женщин, потерявших близких. Это невозможно. Боль останется навсегда, войны заканчиваются, а раны – нет. Нужно просто учиться жить с этой болью. Важно помнить, что наши ушедшие близкие – теперь наши молитвенники на небесах. И последнее: очень важно, чтобы в коллективах, где есть молодежь, были люди почтенного возраста. Молодые тянутся к ним, видят в них отца или мать. Рядом с таким человеком они чувствуют себя как за каменной стеной, и это дает им силы.

Вы решили посетить наш храм – это очень хорошо. Советую вам побывать и в других городских соборах: «Успенском» и «Спасо-Преображенском». Конечно, наша история не такая древняя, как у ваших дореволюционных храмов, но многие наши священники – люди с непростым прошлым. В Хабаровске есть три священника, которые потеряли сыновей в зоне СВО, в том числе отец Сергий из храма «Георгия Победоносца».

Мы сами пожинаем то, что сеем: мир лишь отражает наши поступки

Отец Вадим строит часовни воинской славы в память о погибших товарищах. Для него это дело чести и источник сил: «Армия научила меня не бояться ничего, кроме греха».

В беседе мы сошлись на том, что страх смерти и боли вторичен – страшнее унижение. Именно поэтому мы победим в этой масштабной битве за человеческие души. В вере – наше спасение. Будем жить…

Элена Кондратенко, «Конкретно.ру», Горловка – Хабаровский край, фото автора и из личного архива протоиерея Вадима Савина