Но с особым рвением убеждают сограждан в том, что «политический экстремизм» и последователи бесноватого фюрера есть одно и то же, не жадные до разоблачений журналисты, а политики, которые ради собственных интересов охотно обвиняют оппонентов в профашистских взглядах. В желании удержаться на гребне власти, куда каждый попал по-своему, государственные мужи проводят прямые аналогии и стремятся привести к единому знаменателю совершенно разные и по содержанию, и по значимости исторические персонажи и силы, действовавшие на политической сцене. Кстати, многое из того, что мы видим и переживаем сейчас, уже происходило сравнительно недавно в других странах, которые принято называть цивилизованными.
Как ни странно, наиболее близкой нам по менталитету, культурным и историческим связям среди европейских стран оказалась Франция. Она прочувствовала на себе влияние политического экстремизма, сродни российскому, в период между двумя мировыми войнами. И события, проходившие в демократической Франции одновременно с маршами германских наци, вызывают определенные ассоциации с тем, что испытывает сегодня Россия.
<z>Имя им легион?</z>
Радикалы не появляются из ниоткуда. Достаточно вспомнить, как после развала Советского Союза в рядах воинствующих патриотов оказалось немало выходцев из милиции и спецслужб. Наиболее ярко они действовали в Петербурге в 1992–1993 годах, пытаясь сформировать Русский национальный легион. Легионеры, «купившись» на расклеенные в вагонах метро объявления о наборе добровольцев в горячие точки, реально сталкивались с желанием сформировать из них бригады для борьбы с «непатриотическими» политическими силами. Часть таких романтиков все-таки попадала в качестве наемников в Сербию, Приднестровье или Абхазию. Власть не могла или не желала отстаивать интересы соотечественников, а в Сербии – единоверцев, и государственная политика порой становилась уделом авантюристов, которые воевали на всевозможных фронтах.
Радикалы быстро завоевывают популярность в нестабильном социуме либо обескровленном войной, либо пораженном экономическим или политическим кризисом. В России хватало всего. Не потому ли одной из заметных политических фигур в это время в Петербурге стал Юрий Беляев, провозгласивший непримиримую борьбу с представителями кавказских народов? Между прочим, призыв был воспринят частью молодого населения едва ли не с восторгом, пока новый вождь не поплатился за свои грехи. По выходящим из дома Беляеву, его супруге и двум охранникам был открыт шквальный автоматный огонь. Утверждают, что идеолога российского нацизма спасло лишь то, что он успел вовремя залезть под днище своего джипа. Однако это не уберегло Юрия Беляева от серьезных огнестрельных ранений.
Впрочем, среди тех, кого молва традиционно причисляет к бандитам, ходил упорный слух, что причиной расстрела послужили не политические убеждения петербургского фюрера, а его невыполненные обещания, данные кое-кому из авторитетных людей.
Мировой экономический кризис 20–30-х годов прошлого века вызвал во Франции череду банкротств, инфляцию и рост безработицы. Над обществом дамокловым мечом нависала постоянная опасность реванша со стороны недавно поверженного, но не смирившегося исторического врага – Германии. Правительство проводило непоследовательную и абсолютно неэффективную внешнюю политику, в которой не находилось места для защиты национальных интересов. При этом основные политические партии, не стесняясь в выборе средств, боролись друг с другом за власть. Кабинеты министров, один за другим, уходили в отставку каждые полгода. А коррупция и вовсе достигла невиданных масштабов. В результате фигурантами скандальных разоблачений стали члены французского правительства.
Этот ряд можно было бы продолжить или просто обратиться к российской прессе десятилетней давности, заменив иностранные названия и фамилии на более привычные для русского уха. И в наши дни, несмотря на громкие официальные реляции, экономика находится в перманентном кризисном состоянии. Сегодня разрыв между самыми богатыми и самыми бедными россиянами достиг катастрофической величины – так называемый «децимный» коэффициент зашкаливает за пределы допустимого, и в соответствии с теорией уже давно должен был произойти социальный коллапс.
Государство ослаблено настолько, что официально закрепляет собственное бессилие в Конституции, отведя себе лишь третье место после личности и общества. Отсюда и отсутствие государственной идеологии, и кормушки для чиновников, и российский бич – взяточничество. Если же обратиться к анализу внешнеполитического курса России за минувшее десятилетие, то он больше похож на метания обезумевшего в бурю флюгера.
<z>Типология вождизма</z>
Разные страны. Разное время. Но как когда-то во Франции, так и сегодня в России начинается сопоставимый рост так называемых «оппозиционных», радикальных сил, ренессанс политического экстремизма. Причем во главе экстремистских движений становятся два типа людей, парадоксально противоположных по своей природе.
Одни из них стараются компенсировать свою ничем до того не примечательную жизнь среднего обывателя ярким политическим взлетом в качестве своеобразного вождя нации. Ярким типом подобного лидера в истории Франции 30-х годов прошлого столетия был Жак Дорио, возглавлявший Французскую Народную партию, в чем-то близкую по своей эклектичности современному россий-скому варианту НБП. Вернее, российскими аналогами мсье Дорио стоило бы назвать раннего Владимира Жириновского или локомотива «Трудовой России» Виктора Анпилова.
Ко второму типу радикальных лидеров относятся те, кого в России зовут «государственники». Это выходцы, как правило, из силовых структур. Они наиболее остро воспринимают деструктивные процессы, происходящие в обществе и ведущие к деградации государства. Ими руководит долг, но долг, понимаемый по-своему, – не ответственность перед каждым конкретным гражданином, а желание возродить величие нации, часто вопреки мирским заботам. И понятно. Ведь ощущение мира и окружающей действительности находится у «вождей» на уровне инстинкта, сознательно воспитанного в них государственной службой. Именно таким был во Франции полковник де Ля Рокк, лидер движения «Огненные кресты», а затем Француз-ской Социальной партии. С известными оговорками, в России позицию Ля Рокка разделили бы Сергей Терехов в «Союзе офицеров», генерал Лев Рохлин – лидер Движения в поддержку армии и прославившийся своей непримиримостью к демократам генерал Альберт Макашов.
Радикальные движения и во Франции, и в современной России имеют не только общую типологию лидеров, но и внешне ассоциативные черты. Их обязательными признаками является строгое соблюдение иерархии и принципа вождизма, они имеют хорошо экипированные, а иногда и вооруженные формирования, идентифицированные на принадлежности к своему «клану». Как там, так и тут политические экстремисты применяют специфический стиль – массовые манифестации, марши, формы некоторой подчеркнутой секуляризированной религиозности. Отсюда, например,
освящение знамен, почитание мертвых, песни и празднества, и, не в последнюю очередь, бескомпромиссное одобрение и применение насилия в политических конфликтах, понимаемых как борьба в буквальном смысле этого слова.
В современной России под барабанный бой с развернутыми знаменами на митинги шагает НБП, в принципе не исключающая силовой вариант прихода к власти. Практически так же вели себя в свое время во Франции откровенно пронацистская партия «Франсистов» и уже упоминавшиеся «Огненные кресты». В них политические оппоненты видели аналог гитлеровских факельных шествий.
<z>Рокковой отблеск в России</z>
Историки склонны видеть французский вариант Гитлера в полковнике де Ля Рокке. Будущий вождь родился в 1885 году в городе Лорьян, что в Южной Бретани, в родовом поместье своих именитых предков. Отец мальчика, которого нарекли Анне-Мари-Жан-Франсуа, долгое время прослужил на Ближнем Востоке и в конце своей карьеры возглавил артиллерийское управление в Военно-морском министерстве. Принадлежность к аристократическому роду предопределила судьбу Франсуа де Ля Рокка – едва достигнув двадцати лет, он стал военным. Единственным недостатком курсанта Специальной военной школы был рост – всего 169 сантиметров. Поэтому де Ля Рокк попал на службу в кавалерию. Ему предрекали блестящую карьеру. Однако всем на удивление Франсуа добился назначения в отдаленный гарнизон в Алжире. Находясь здесь на границе французской колониальной империи, в постоянной опасности и в окружении враждебных берберских племен, он проявил себя с наилучшей стороны и стремительно продвигался по службе.
В 1913 году де Ля Рокк перешел в военную разведку, в непосредственное подчинение генерал-губернатору Марокко. В Первую мировую офицер воевал на континенте, был неоднократно ранен и награжден, в том числе орденом Почетного легиона – за проявленное мужество и героизм. К концу войны де Ля Рокк являлся сотрудником французской секции Высшего военного межсоюзнического совета и курировал действия армий стран Антанты на территории от Прибалтики до Румынии, затем курировал Балканы и Малую Азию.
В конце 1919 года де Ля Рокк представил на рассмотрение Военного союзного совета записку, касающуюся Польши, где, в частности, говорилось о необходимости военно-технической поддержки этой страны как форпоста держав Антанты, способного сдержать возможную экспансию Германии и Советской России. Будущий лидер французских экстремистов был убежден в том, что Советы являются потенциальным союзником Германии, всегда воевавшей с его страной. Поэтому он во время советско-польской войны 1920–1921 годов с воодушевлением отправился модернизировать польскую армию, а попутно и координировать контрразведывательную работу поляков и французов. Вскоре де Ля Рокк вышел в отставку в звании подполковника и устроился на работу в Генеральном электрическом тресте Мерсье.
Однако появление отставного кавалериста на французской политической авансцене не было случайным. Еще находясь на военной службе, он занимал довольно активную гражданскую позицию, часто публиковался в различных газетах и журналах, помещая статьи, касающиеся в той или иной степени армейской жизни, а то и общественного устройства. В частности, де Ля Рокк писал, что слово «демократия» его всегда изумляло, ибо правительство, управляющее от имени народа и формируемое в ходе волеизъявления каждого гражданина, которое не несет при этом никакой ответственности за содеянное, кажется ему опасным. По мнению будущего лидера «Огненных крестов», у власти должны стоять образованные люди, способные отвечать за свои поступки. А основой общественных отношений должна стать идея беззаветного служения каждого гражданина обществу. В зрелые годы де Ля Рокк проповедует необходимость укрепления порядка и усиления исполнительной власти. Собственно, то, о чем сегодня все чаще говорят российские политики.
С первых лет создания «Огненных крестов» де Ля Рокк был активным их участником, а в 1932 году стал президентом ассоциации. Именно под его руководством аполитичная организация бывших фронтовиков превратилась в ультраправую лигу. Члены военизированной организации именовали де Ля Рокка полковником, хотя он и не дослужился до этого звания. Левые же называли экстремист-ского лидера полковником, стараясь подчеркнуть его солдафонство, неумение говорить пламенные речи, реакционность и представить де Ля Рокка как старого ограниченного в своем развитии армейского служаку. Часто ему пытались приписать тесную связь с высшим военным руководством Франции, которое якобы активно поддерживало деятельность «Огненных крестов». Тем не менее сам де Ля Рокк расценивал эту версию как один из приемов публичной кампании левых против «Огненных крестов» в период Народного фронта.
Несмотря на то, что де Ля Рокка порой сравнивают с германским фюрером, в годы Второй мировой войны политический экстремизм «полковника» получил неожиданное проявление. В 1940 г. во время боевых действий погиб один из его сыновей, военный летчик. Сам же де Ля Рокк, являясь сторонником маршала Петена, стал одним из функционеров реакционного режима Виши, членом Национального совета. А девиз возглавляемой им военизированной организации – «Труд, семья, родина» – даже был заимствован Виши. Стоит ли после этого удивляться, что многие члены Француз-ской социальной партии, созданной на базе «Огненных крестов», занимали значительные должности на неоккупированных территориях Франции.
Одновременно из бывших членов «Огненных крестов» возникла и ячейка сил Сопротивления («Сeux de la Liberation»). Де Ля Рокк активно сотрудничал с английской разведкой. Кстати, режим маршала Петена вначале воспринимался частью французского общества как единственная возможность спасти суверенитет Франции. И для французских патриотов немцы оставались врагами. Понятно, что в результате де Ля Рокк был арестован гестапо по обвинению в пособничестве англичанам и в 1943 году брошен в концентрационный лагерь. После Освобождения лидера «Огненных крестов» снова арестовали. На этот раз французские власти – за сотрудничество с маршалом Петеном. Вскоре его выпустили на свободу, но надзор полиции за де Ля Рокком сохранялся до 28 апреля 1946 года. До конца его дней.
<z>«Ультра»</z>
У французских и российских «ультра» сравнимы, по большому счету, и идеологии и цели, отличительным признаком которых является заложенная в их основу амбивалентность. Иными словами, идеология политического экстремизма представляет собой замаскированную, целенаправленную пропаганду и манипуляцию, где одновременно обвиняются социализм, капитализм, модернизм наряду с воспеванием крайне националистических и тенденциозных транснациональных моментов. Кроме того, несмотря на свое происхождение, радикальные общественные объединения большей частью ориентировались на определенные «славные» периоды национальной истории. Так, если для французской неороялистской организации «Аксьон франсез» основной целью было возвращение к славному «старому режиму», то для близкого по духу современного российского движения РНЕ это реставрация русского государства в том виде, как оно его себе представляет.
И 70 лет назад, и сегодня у представителей «ультра» существуют две перспективы возможного развития. Первая предполагает с изменением политической и социальной конъюнктуры потерю их влияния и утрату поддержки населения, что ведет, в конечном счете, к уходу в политическое небытие. Вторая делает возможным их приход к власти в рамках существующих государственных институтов. Для этого необходимо одно, но весьма существенное условие – длительное существование того кризисного состояния общества, которое их и породило. Второй вариант стал возможным во Франции 1940 года при режиме Виши, станет ли он возможным завтра в России, покажет время.