Вероятно, многие петербуржцы знают о существовании на территории Ленобласти немалого числа лютеранских кирх – церквей ингерманландского населения здешних краев. Куда меньше под нашим северным небом костелов – прибежищ адептов католицизма. Ну, так уж сложилось – мало их у нас было, католиков. Но некоторые все-таки жили у нас и умирали. Над их могилами возводили усыпальницы в католическом стиле. И целых две из них было поручено возвести Александру Брюллову. Одна – к северу от города, в Шуваловском парке. Другая – к югу, рядом с Сиверской. Это величественное здание, которое одни называют капеллой-усыпальницей, другие – костелом Святой Стефаниды, было возведено в память 23-летней Стефани Радзивилл, умершей в 1832 году.
<z>Где теперь твои косы, Стефани?</z>
Красавица Стефани – русые косы и щеки, тлеющие карминовым румянцем, – была завидной невестой. Ее отец, Доминик Радзивилл, владел несметными богатствами: толпы крепостных, леса и поля в Польше и Литве, дворцы и дома. Современники описывают не только чудную красоту Стефани, но и ее добродетели: до 50 рублей ежедневно раздавала она бедным (на пятак в те времена можно было поесть), горничные получали от нее приданое, а состарившиеся слуги – пансион. Старый Радзивилл выдал любимую дочку за Льва Витгенштейна, сына героя войны 1812 года Петра Витгенштейна, не допустившего наполеоновского похода на Петербург.
Отставной полковник Витгенштейн-младший увез девушку с карминовыми щеками в свое имение Дружноселье. Это поместье якобы подарили его отцу благодарные петербургские купцы, избежавшие участи московских. Во всяком случае, местные краеведы любят рассказывать эту историю. К сожалению, дело было прозаичнее: старый Витгенштейн купил поместье, но основательно переиначил его, поскольку состояло оно из довольно разнородных кусков. И хотя рядом нет ни швейцарских пейзажей Оредежи, ни величественных видов, как с глинта у Ропши, не бьется море о берег, как в Петергофе, ландшафты Дружносельского парка впечатляют до сих пор.
Ряды лиственниц и дубов, лип и вязов образуют то строгие прямые аллеи, то прихотливые лабиринты. Пруды, соединенные между собой каналами, наполнены прозрачной водой. Воздух напоен запахом хвои. Между стволов можно заметить мощные стены амбаров-фольварков, возведенных в западных традициях по велению хозяина-немца. И почти все это в прошлом. Все, кроме круглого костела из розово-желтого парицкого известняка.
Костел был выстроен после того, как чахотка забрала Стефани. Карминовый румянец выросшей в Петербурге девушки дал ей прожить хозяйкой поместья совсем немного – ровно столько, чтобы оставить сиротами двух детей. Чудное здание над ее могилой должно было всем напоминать о Стефани – солнечный цвет стен, розоватые вкрапления, как кровь на губах чахоточного, резной декор, гранитные колонны снаружи и внутри.
<z>Палочка Коха – дубина народной войны</z>
Башня памяти Стефани выстояла революции и войны. Но там больше нет ни органа, звуки которого наполняли вечерний парк и будили в душах поселян тоску по горним мирам, ни наборного паркета, ни мраморных скамей, ни статуй в нишах. Нет в склепе десяти гробов семьи Витгенштейнов, – Стефани открыла этот печальный счет, – нет памятных досок с именами усопших, нет дубовой двери ни в склеп, ни в костел. Нет лестницы на второй этаж. Загажен парк. Снесен барский дом. Покрыт мутной ряской пруд. Иссякли каналы. Болеют деревья.
Вместо ручьев текут в парке навозные потоки. Врезаются между старыми стволами новые уродливые дома. Ветшают и горят старые дома поселка Дружноселье. И никто особо не хочет подходить близко к костелу, хотя ветхие старушки у шоссе могут показать, где «старая церква». Старушки ходят в магазин у остановки, где в изобилии только дешевая водка и несвежий хлеб. До Сиверской – чуть больше десяти километров, видимо, местная власть считает, что за прочим старые смотаются и на автобусе.
Отчасти это потому, что на месте бывшей богадельни в советское уже время было построено уродливое, но вполне отвечавшее своему назначению здание туберкулезной больницы. Злая ирония судьбы: там, где умерла от чахотки одна из богатейших наследниц Российской империи, народная власть повелела медицине исцелять других чахоточных. Нищая медицина, засучив рукава белых халатов, принялась за дело. С одной стороны, конечно, больных туберкулезом здесь лечили, и был даже период, когда больница стояла если не полупустой, то, во всяком случае, производила вполне благополучное впечатление.
С другой стороны, усадьба производила впечатление все более печальное. Поскольку она оказалась придатком к больнице (местные называли это заведение «санаторием», но это все-таки больница, главное – не путать с местной психушкой), то парк и гидросистема постепенно начали загаживаться продуктами жизнедеятельности лечебного учреждения. Бутылочки из-под лекарств, старые халаты, продранные тапки, прочая ненужная в хозяйстве рухлядь постепенно стала усеивать не только ближние к больнице пределы, но и выходить за границы разумного. Впрочем, там туберкулезный мусор уже начинал сталкиваться с мусором вполне здоровых обитателей поселка, которые не стеснялись гадить вокруг себя. Сточные воды десятилетиями невозмутимо текли в пруд, в котором отчаянно пытался отражаться костел.
Уму непостижимо, что больница делала со склепом. Она хранила там картошку. Вернее, гноила. Когда инспектор Департамента по охране памятников Ленобласти приехал и увидел это овощегноилище, волосы у него встали дыбом. Он и несколько его добровольных помощников чистили загаженный склеп и вывозили эту дрянь из парка вон. Туберкулезники стояли на своем крыльце и недоумевали – зачем городские дядьки в дерьме копаются? Слово «склеп» они понимали как подвал. Имя Стефани Радзивилл они никогда не слышали. Прекрасная покойница с белыми губами и карминовыми щеками не тревожила их по ночам.
Лет десять тому назад по Дружноселью пронесся слух: туберкулезникам выстроят новое здание за поселком, чтобы они здоровых не заражали и видом своим не оскорбляли барских руин. Действительно, больничное здание обносилось до неприличия и начинало походить на тюрягу. Впрочем, в последние годы сходство появилось не только внешнее, но и внутреннее: львиную долю пациентов печального заведения составляют бывшие зэки с длинным стажем отсидок и открытой формой не только туберкулеза. В связи с грядущим выездом больницы оживилась Римско-католическая церковь в России. Ее представители в Ленобласти заявили, что с удовольствием возьмут костел под свое крыло и вернут ему божеский, в прямом смысле этого слова, вид.
Но по-прежнему гуляют сквозняки в разоренном склепе, в котором умудрились жить даже какие-то бомжи, утеплив дверь матрасами. По-прежнему пуст и темен костел внутри, где от сырости отвалились последние фрагменты капителей колонн. Больница так никуда и не переехала. Новое здание оказалось гипотетическим – оно было погребено развалом страны и обвалом рубля. А католики, смелые в сражении с нечистым, справедливо боятся вполне реального туберкулеза, усиленного зэковской психологией.