Жаркий спор или холодная война?

<z>Хотят ли русские дружить с НАТО?</z>
Как минимум, вариации на заданную тему создают «неформально-сквозной» фон большинства российско-натовских встреч – особенно если в них принимают участие наши военные. Может, и вправду у них особое мнение? Ответим сразу и с «усилением» модальности: дружить не только хотим, но и должны. Обоснования в пользу партнерства аналогичны у нас и натовцев. Другое дело – что стороны понимают под этой самой «дружбой»? Тем более что, как заметил еще Макиавелли, «оптимизм наставляет дипломата, полководцу присущи сомнения».
Верим, что «те и другие» с одинаковой надеждой воспринимают достижения на пути партнерства. В частности, соглашение о взаимопомощи при поиске и спасании экипажей подводных лодок, переговоры с Польшей, Чехией, Словакией и Венгрией о модернизации 106 вертолетов Ми-24, и перспективы заключения контракта на аренду натовцами самолетов Ан-124-100 «Руслан», договоренность о 20 совместных учениях, 8 из которых планируется провести на территории России. Что же, стихия, как и Всевышний, «красных» от «синих» не отличает, а коммерческий интерес только усиливается политическим и наоборот. Да и вряд ли точка в нашем совместном миротворчестве поставлена на Балканах. Как несомненное достижение назовем и ставшую повседневной многообразную практику личных встреч военных России и НАТО: даже жаркий спор лучше холодной войны.
Спасибо политикам и дипломатам: правовая и организационно-процедурная базы взаимодействия достаточно наработаны. Это и Основополагающий акт с совместным постоянным советом (СПС) Россия-НАТО, и формирование «двадцатки», и уже девять направлений сотрудничества, подкрепленные техническими соглашениями и протоколами. Однако комплиментарные оценки достигнутого умилять все же не должны. В брюссельской штаб-квартире альянса взгляд постоянно натыкается на матрешки... Адресуемые нам комплименты нередко сопровождаются предложениями еще шире разнообразить партнерскую практику вплоть до совместной борьбы с браконьерством и загрязнением морей. Дойдет очередь и до этого. Но, может, пока определимся с тем, что считаем важным и мы – не менее равноправная сторона диалога? Речь идет о ранжировании проблем, наиболее нас разводящих. С последующим поиском компромисса. Именно это, с нашей точки зрения, определяет качество сотрудничества, не подменяя его количественными показателями и диапазоном форм. Только ли свойственная русским задушевность актуализирует тему партнерского «духа»? На него и обращают внимание российские военные, не менее своих западных коллег наделенные замеченной еще Макиавелли предпочтительной осмотрительностью.
<z>С оглядкой на прошлое</z>
Увы, ни СПС, ни иной арифметический формат («19+1», «двадцатка») не уберегли нас от существенных расхождений в оценке ряда ключевых событий последних лет. Забывающаяся со временем балканская весна 1999 года не только сделала Югославию окончательно «бывшей». Вывод наших военных обращен в будущее не менее чем взаимные пожелания партнерского благополучия: НАТО показала, как намерена вести себя в постконфронтационную эпоху. Тем более что в 2003 году наступила другая весна – иракская. Внутриблоковую разноголосицу лучше препарируют дипломаты. Для отечественных военных опять же важнее другое: никакие доводы не самых воинственных участников альянса не помешали планам его лидеров, реализованным вопреки международному праву и, как показывает время, даже без зримого повода. Внутриблоковая же кооперация, даже в ограниченном объеме, тем не менее, сработала. Притом, что весьма поучительно, не только для иракцев. За пятилетний период существования СПС произошло и «двукратное» – по срокам – расширение альянса. Его в Москве тоже, мягко говоря, не приветствовали. Только ли штабной несуразицей объясняется нестыковка между провозглашаемой Брюсселем «миротворческо-антитеррористической» доминантой и отнюдь не вялотекущей учебно-боевой деятельностью альянса? Например, в варианте проведенных в прошлом году на Балтике масштабных учений «Стронг резолв». Почему источником террористической угрозы называется один регион, а боевые корабли с экспедиционными силами замечены в непосредственной близости от нас? Там, где точно нет ни бен Ладена, ни муллы Омара.
Что из этого следует? А то, что Североатлантический альянс позиционирует себя, прежде всего, как военный блок, нацеленный на силовое переформатирование политической карты мира. Без комментариев и неуместных в данном контексте сопоставлений приведем существенные для военных профессионалов параметры натовского потенциала: 23 тысячи танков (без учета другой бронетехники), свыше 10 тысяч боевых самолетов, около 650 боевых кораблей. Комментариев заслуживает другое. Жизнь показала, что натовские военные куда привычней дотягиваются до пресловутой «кнопки», нежели их политики тому препятствуют. Или опять есть вещи поважнее, чем мир? Притом, что, согласно натовской доктрине, сфера жизненных интересов альянса распространяется и на тех, кто в него не входит. А международное право, повторимся, перестает быть фактором сдерживания. Поэтому без колебаний переведем в разряд пропагандистских тезис о трансформации альянса в политико-военное образование, тем более политическое, на чем настаивают наши собеседники.
<z>Дьяволу служить или пророку...</z>
Никуда не деться от темы натовского расширения, само упоминание которой вызывает у наших собеседников привкус кислого яблока: «опять вы об этом?» Мы о том, что наше понимание партнерства исключает, по меньшей мере, создание друг для друга проблем. Если мы считаем, что включение в альянс той же Балтии снижает порог нашей безопасности, то кто вправе это оспаривать? О взаимных представлениях-восприятиях поговорим позже, но уже сейчас расширенческая тема требует расстановки принципиальных акцентов.
Во-первых, североевропейский-балтийский регион считается едва ли не самым стабильным в нынешней Европе, несмотря на соседство здесь стран с сильно разнящейся историей. Поддержание благоприятного статус-кво обеспечено приблизительно 30 широкоформатными и региональными договорами – от ганзейской хартии до соглашения о сотрудничестве в зоне Баренцева моря. Русская пословица «от добра добра не ищут» имеет точный эквивалент и в английском языке: the best is the enemy of good…
Во-вторых, мы не оспариваем право любой страны выбирать союзников, которые соответствуют ее представлениям о гарантах своей безопасности. Но она обеспечивается еще и безопасностью в более широком формате. Поэтому… не уйти от разрыва диалектического единства. Рассмотрим отдельно право на вступление и ответственность за прием новых членов НАТО. Признаем: живущие на берегах Вислы, Влтавы, Дуная, да и на балтийском побережье, по-видимому, не скоро забудут годы, уязвившие их национальное самолюбие: 39-й, 56-й, 68-й. Сочтем за невежество попытки при случае добавить сюда и 45-й. Но если учитывается историческая память, скажем, прибалтов, то, наверное, эта же память жива и в нас. Историки подсказывают: из приблизительно ста военных кампаний, выпавших на долю России, около девяноста были вызваны чьим-то «движением на Восток». По-немецки: Drang nach Osten.
Разве «принимающая сторона» не несет и ответственность за свое «гостеприимство»? Только ли военно-штабная въедливость требует напоминания арифметических последствий натовской интеграционной страды? К маю 2004 года численность регулярных вооруженных сил блока увеличится с 3 млн. 450 тыс. почти до 4 млн. военнослужащих (на 16%). Прирост резервистов при этом составит примерно 45%. Военный потенциал альянса в мирное время увеличится на 45 бригад, 500 боевых самолетов, 3 тысячи танков и т.д., в военное время – возрастет еще почти в полтора раза.
В-третьих, приведенная арифметика детализируется по меньшей мере тремя факторами. А они-то после вступления в альянс стран Балтии приобретают политикоформирующее значение для безопасности, как минимум, российского Северо-Запада.
Первый: возможность размещения здесь ядерного и другого оружия массового поражения, создание военных баз НАТО в непосредственной близости от жизненно важных центров РФ. Руководство НАТО уверяет нас в отсутствии таких намерений… Ничто не вечно под луной. Тем более что порой заявления балтийских политиков похожи на лоббирование именно таких намерений. Опыт нас учит: прошлые лидеры альянса при условии объединения Германии столь же убедительно, правда, «по-джентльменски», обещали не расширять блок вообще.
Второй: продвижение уже существующей военной инфраструктуры альянса в пределы стран Балтии… Кому, как не военным, понятно, что поддержание в боеготовности даже формально «пустых» аэродромов, портов, складов не менее существенно для развертывания войск, чем их непосредственное дислоцирование на потенциальном театре военных действий?
Третий: нераспространение на Балтию ряда важных военно-политических договоров, неадаптированность к новой ситуации Договора об обычных вооруженных силах в Европе. В гипотетической, но не исключаемой ситуации это позволяет совершенно легитимно «закачать» сюда неограниченное количество вооружений. Подвижки в этом плане нами замечены, но подвижки – еще не договор.
<z>В чужом глазу</z>
Натовские собеседники предпринимают весьма энергичные, хотя порой и «платонические» попытки развеять наши опасения. Нам объясняют, что идеология НАТО изначально «оборонительная». Не будем лукавить: оборона и нападение – две стороны одной медали. Существенно то, что стратегия НАТО предполагает, разумеется, «в целях обороны», нанесение первыми ядерного удара.
Не менее целенаправленно нас убеждают в том, что деятельность НАТО открыта и прозрачна. Это, мол, само по себе «профилактирует» любые опасения относительно ее планов. В подтверждение наши собеседники приводят широкое разнообразие печатных форм, приглашают в натовские штабы и учреждения. Конечно, нас тяготит собственный полиграфический дефицит. Хотя и на наше гостеприимство как будто жалоб не поступало. Но мы разводим сущностную сторону дела и ее, знакомое по рекламным паузам, пиаровское отражение. В марте 99-го весь мир в режиме живого времени наблюдал за подготовкой и проведением косовской операции. Что это изменило для оказавшихся под прицелом?
Сюда же вписывается более широкая тема наших, необоснованно «субъективных», как нам объясняют, «представлений» об альянсе. Таковые якобы препятствуют естественному российско-натовскому сближению. Побережем оптимизм для чего-нибудь более осязаемого. Взаимовлияние стереотипов и мифов – проблема общая. Приведение, вообще говоря, состоит из собственно приведения и простыни. Что за что мы принимаем – вопрос, обращенный к потомкам… Эх, каким бы кардинальным сломом взаимно-негативных «восприятий» могло бы стать превращение альянса в главный антитеррористический инструмент ООН! Превращение, явно напрашивавшееся после 11 сентября. С расширенным составом одинаково мотивированных участников! Увы, время для этого, как оказалось, не наступило. Придется ждать, не упуская из виду того, что любая политика опирается все же на жесткую логику целеполагания. А не на представления – «субъективные», как у нас, или «объективные», как у другой стороны.
Не менее дискуссионна тема «недостаточного гражданского контроля» над российскими военными. Наши собеседники полагают, что это затрудняет результативность диалога. На эту тему нанизываются и «безальтернативность» призыва, и факты казарменного хулиганства, и «архаичная» система военного образования. Зададимся риторическим вопросом: а что, натовская стандартизация сама по себе гарантирует беспроблемность партнерства? А как же турки с греками? Мы-то, «архаичные», по крайней мере, ни с кем из натовцев клинки-ятаганы не скрещивали.
Не только политкорректность заставляет нас уходить от предлагаемого обсуждения китайской «непредсказуемости». Но российский орел – он о двух головах. Каждая из них вполне предсказуемо ищет и добрых соседей, и союзников.
Лет двадцать назад на этом мы поставили бы точку. Сегодня согласимся, что монополией на истину не обладает никто, и искать ее следует на встречных курсах... Признаем недостаточную, как считают собеседники, собственную внятность как партнеров. Как быть с их выводами о наших порой чрезмерно «плюралистичных» оценках натовского расширения? Особенно если двусмысленность исходит от неспециалистов, находящихся, тем не менее, в непоследнем протокольном списке страны? Нам адресуют и такой «неудобный» вопрос: все ли предприняла Москва, чтобы увлечь ту же Прибалтику не натовской, а, скажем, финско-шведской альтернативой? Так ли «провокационно» складывающееся у наших собеседников мнение, что «Россия сначала многое отрицает, а потом соглашается»? Как частность, нас напрямую спрашивают о будущем того же Дальнего Востока. Имея в виду сквозящую в каждом пятом-десятом телерепортаже тему его фатальной непригодности для обитания. Чем отвечать? Ностальгической арией из оперы «Юнона и Авось»?
Вызовы времени – это словосочетание кристаллизовалось в трудном российско-натовском диалоге. Поиск ответов на них – взаимно безальтернативен. Что и обнадеживается русским напутствием: дорогу осилит идущий. Оно есть и в главном рабочем языке натовцев: if there is a will, there is a way. На этом поставим многоточие…